Дорогой друг! Как ты, возможно, уже успел заметить (а если нет, то ничего страшного, наоборот, очень хорошо), всякий раз, когда ты почему-то сюда заглядывал, тебя встречала весёленькая страничка от Google с обидным текстом, что, мол, этот блог открыт только для приглашённых читателей. Но на самом деле всё обстояло совсем иным образом, нет никаких приглашённых читателей, просто это был единственный способ закрыть блог на время ремонта, который продолжался чуть ли не полгода, а может все 6 месяцев и продолжался. Конечно я не делаю никаких различий для людей, которые посещают эту страницу. Так вот, настал тот самый день, когда блог возвращается в своё рабочее состояние, хотя и не в самом приемлемом виде.
Показаны сообщения с ярлыком труднопрослеживаемые логические связи. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком труднопрослеживаемые логические связи. Показать все сообщения
Вот если человек плачет, чужой человек и совершенно не знакомый, такой, которого ты через очень короткое время не увидишь, но следы которого очень надолго останутся и будут напоминать о нём, - что тебе делать, когда ты стоишь поодаль, даже через стену, и можно как обычно пройти мимо, юркнуть в свою нору, и всё время до его исчезновения делать вид, будто вы никогда и не виделись раньше, и никто друг другу, что делать? Когда ты даже не уверен, тот ли это человек, и вообще, та ли ситуация происходит вокруг, за которую ты всё это принимаешь. Все стали далеки друг другу настолько, что "а что тебе до моих дел, и что тебе до моего здоровья"? Если то, что ты сделаешь или думаешь сделать, решит что-то для него?
Я долго колебался. Слишком долго и низко для того, чтобы это было достойно такой ситуации, и решил было даже пользоваться общепринятым прикрытием, когда вдруг, встретившись с ним, смог-таки сказать то, что в меньшей степени дОлжно было. И был ли это именно тот человек, или мне всего лишь показалось, и то, что я сейчас переживаю, всего лишь глупость малейшая? Как бы там ни было, волками мы друг другу стали еще тогда, когда римляне могли в полной мере использовать латынь для того, чтобы увековечивать свои мудрые очевидности на родном языке. Это, конечно, не значит, что любой из нас таков, протяжение веков показало, что далеко не каждый поддался, но всё же это свращает нас с каждым новым днём все больше и больше, и мы больше не оглядываемся, и, тем более, не открываем рта, чтобы подать руку или хотя бы кинуть соломинку утопающему, боясь оступиться, и в случае ошибки быть поднятым на смех. Слава тем, чья простота определяет спасительное бесстрашие для окружающих.
Так и хочется добавить "амен".
Давно мне не писалось так легко и свободно, давно мне не писалось вообще; между тем, материала копится достаточно, но нет импульса его перерабатывать. Я уже давно заметил, что я пишу только тогда, когда мне плохо. Не знаю, так ли это на все 100, но пока что получается так. Причем, определение самого этого "плохо" тоже пока довольно рассыпчатое. Например, по сравнению с тем, как я чувствовал себя около полутора месяцев назад, у меня все просто замечательно, даже не по сравнению, у меня просто всё хорошо. В общем, об этом еще очень крепко нужно подумать, а пока я расскажу о том, как я впервые в жизни встречал новый год в поезде. Надеюсь, последний. Это сразу же, прямой репортаж с места событий.
Проигнорировал предыдущую страницу, изорванную на самокрутки.
Много ли, интересно, можно написать, сидя на а\в вокзале в течение 2,5 часов, в приступе паранойи с разбитым носом, но в Нелином шарфе?
<...>
Когда вместо длительного верного пережидания ты осознанно выбираешь трудный путь в силу того, что думаешь, что способен в одном положении спокойно перетерпеть многое (даже иглы под ногтями?), в некоторых случаях ты думаешь, что в итоге все будет хорошо.
Но я вот что скажу: всё настолько не хорошо, что у меня даже ручка не подходит для полевого письма.
С другой стороны, я пока жив, мне тепло, я сыт, и я всё-таки могу писать.
Вопрос вот в чем: можно ли много путнего написать, когда у тебя течет из разбитого носа, пульсирует, распухая, левый шейный лимфоузел, через несколько часов будет больно открывать челюсть и уже сейчас больно глотать?
И еще вопрос: стоит ли после этого всего говорить, что "нахуй такие новые года"?
Я немного поддет, но, я думаю, это не помешало мне принять верное решение в момент, к которому я совершенно не был готов, и даже предполагать не мог подобного хода событий.
Это когда ты сидишь в углу, т.е. справа и слева - стены + перед тобой стол, а на уровне высоты этого стола твоё лицо, в которое уже направлена довольно быстро движущаяся нога. За что? Вот у меня сейчас (в момент написания) этот вопрос возник сразу. Интересно, у читающего он сразу возник или нет?
Я вот что скажу.
Сейчас восемь часов и десять минут, первое января две тысячи десятого года. Я сижу в полной зимней выкладке в здании а\в г. Екатеринбурга. В этом же замечательном тёплом помещении, где мне удалось занять удобное местечко, совершенно не предназначенное для сидения на нем жопой (чем я сейчас занят, кстати), находится человек (по-крайней мере, 5 минут назад был тут), который около часа с небольшим назад поднялся обеими ногами на нижние полки, руками взялся за верхние, занес правую ногу, чтобы ударить меня ступней в ботинке в лицо. А я решил не ждать, что из этого получится.
5 минут назад я лежал на одной из этих нижних полок в ботинках, головой на своей куртке, пытаясь изобразить полное спокойствие.
Теперь же я отнимаю руки от своей головы, прижатые к лицу в районе лучевой и локтевой костей, бросаюсь на него.
На него. Он - это Мичман. Мы даже не удосужились познакомиться. Он просто сказал мне в сон: "Я не знаю, но вы с арой родите мне к вокзалу 5 рублей". Это примерно то же самое, как когда мама приходила ко мне с утра, садилась на кровать и начинала рассказывать, что мне нужно сделать днём.
А еще я не люблю сокращения слова "тысяча". Мне просто не нравится, когда, имея в виду тысячу, человек говорит "рубль". А в тот момент этот прием стал мне еще ненавистнее, меня прямо начало воротить от него.
Этому мудаку, в отличие от моей замечательной мамочки, повезло, потому что я не спал, и, сначала переварив его слова, пока он поднялся и ушёл, я затем резко достаю кошелек, в темноте по памяти на ощупь (купюры всегда лежат по убыванию к разворотке) достаю 2 куска и пытаюсь сложить их в куртку.
Думаю, если бы он вернулся в этот момент, он сильно бы расстроился и незамедлительно бы принялся меня пиздить.
Карман не находится. Я знаю, что у меня в куртке есть два внутренних кармана. Я хватаю ее, переворачиваю на одну сторону, но кармана там найти не могу. Ни молнии, ни липучки.
А вот товарищ старший лейтенант в дежурной части вокзала ловко выворачивает пустой внутренний карман на молнии, а затем и другой, на липучке, куда я успел-таки припрятать 2 куска.
Так вот, отнимаю руки от лица и, не дожидаясь второго удара, кидаюсь на него.
Сейчас я сижу и жду своего автобуса до Челябинска. В 10.08. Время - примерно 8.30. Мне есть чем заняться. Я пишу.
Мы сидим в темном плацкарте друг напротив друга. Я в свитере, руки у меня разведены в стороны, и я ору: "Так, блять, давай! Давай, йопты, я твой весь", а мне в ответ: "Мне похуй, ты с вокзала не выйдешь."
- Да ты хоть нахуй меня убей [и съешь меня целиком], у меня нет 5 кусков. 500 на билет и хуй на том.
- Ты меня понял, - твердит этот пьяный мудак, - с вокзала ты не уйдёшь.
Он начинает меня бить, всё, что я делаю, - довольно эффективно закрываю голову руками (так какого ж хуя у меня болит левый подшейный лимфоузел, разбит нос и что-то там еще? Кровь с рук засохла и осыпалась). У меня нет ни малейшего желания ему отвечать. Сейчас в голову приходит мысль в стиле "подставь другую", но тогда было не до того, плюс сейчас, анализируя опыт прорывания блокады угла, я понимаю, что совершенно легко мог ответить, только вот тогда, видимо, эта непришедшая мысль (ну, про подставление) была всё-таки реализована, и я просто иду к проводнику и говорю: "Э-э-э.. Меня тут убивают." А он отвечает: "А я что?" Я говорю: "Ну, было бы очень неплохо что-нибудь предпринять." Тут в проеме вагона появляется Мичман.
Между нами кто-то там. И его удар, хотя и достигает моей головы, но не в полную силу. Я снова прохожу сквозь него и отправляюсь искать вагон милиции (где я вообще о нем слышал?).
Мент достает книжку из моей сумки. "Чак Поланик, - говорю, - испортил мне жизнь."
Испортил мне всю мою литературную жизнь. Закутнев "Сент-Пэйшенс".
Сижу жду автобус до Челябинска, с которого мне придется слезть у поворота. За полпути. Или нет.
Это свиное рыло, кажется, убралось, причем, довольно давно.
Ладно, пора переставать играть в хуй знает кого, скажу так:
я ехал в поезде Москва-Абакан с 22.55 30го числа до 3.45 1го. Меня нихуя никто не смог встретить, потому что тут 30 градусов, типа ничего не заводится.
В поезде я не пил до самого уральского нового года, потом меня пригласил в купе некто Мичман (звание у этого хуя такое, хотя хуй знает), потом он спёкся, я помог ему улечься (как можно удобнее), потом поднял его (чтоб он не проебал Екатеринбург), он обвинил меня в том, что я спиздил у него 5 кусков, немного меня попиздил, потом я пошёл к командиру поезда, тот нас отнес в дежурную часть, там меня от и до обшмонали, ничего не нашли, но пьяное хуйло продолжило мне угрожать. Я и сам выпивши, оттуда развилась паранойя. Я с ментом дошёл до а\в вокзала, и мичман тут всё равно тусит. Я пьян, уставш, и мне еще предстоит мини-жопа (тащиться до поворота на Снежинск [вот, блять, охуенно интересно, до Ёбурга машина не заводится, а до поворота заводится], вообще, блять, пешком оттуда до дома пойду!).
Ну, и конец. А, да! Я почему это всё написал: нахуй чтоли НГ в поезде или как? И продолжать мне любить свой народ, с которым носишься как с собственным ребенком, а потом от него же получаешь с правой по ебалу?*
* - последний вопрос немного некорректен, но, поскольку всё писалось на одном дыхании, в состоянии аффекта и под довольно сильным впечатлением, надо сделать скидку. Учитывая, также, то, что я просто добросовестно переписываю заметки из ежедневника, можно только выкидывать и дополнять текст, но не изменять. Поэтому концовка немного смазанная и не сильно в тему. Отсутствует довольно большой кусок повествования (не выкинут, его изначально не было), который хоть как-нибудь мог помочь понять, почему возник именно этот вопрос. Так что для того, чтобы вся картинка сложилась воедино, я постараюсь написать постэффективный полный обзор.
А так, прежде всего, да, любить свой народ. Вообще любить людей. Но об этом когда-нибудь в другой раз. Надеюсь, у меня хватит сил написать, а у кого-нибудь терпения и внимания прочитать, что там было в хронологии и деталях.
"А ты когда начал курить?" - спросил я отца. Мне десять или двенадцать лет. Темно, вдалеке сквозь деревья виднелись желтые резаные пятна горевших окон, едва различимым серым овалом справа мерещился стадион. Внизу волновался черный бездонный океан газона шириной во весь дом. Я обеими руками держусь за перила, болтаю одной ногой и гляжу то по сторонам, то вниз, то перед собой. Мы стоим на балконе, а вокруг стоит теплая летняя ночь.
"В армии, - сказал отец. - Когда плохо было, лет в двадцать." Я представил человека с фотографии, которую видел несколько минут назад, с таким же как и на ней растерянным лицом и теми же длинными волосами, одетого в защитного цвета штаны и китель с закатанными рукавами, сидящего в маленькой комнатке с бледно-желтыми стенами и очень слабым освещением, на койке, которая, как и остальные предметы на этой моей воображаемой картине, виделась мне размытым пятном неопределенного цвета. Представил, как он сидит, ссутулившись, опустив голову, и закуривает первую в своей жизни сигарету, целиком белую, совсем не такую, как те, которые отец курит сейчас, с оранжевым концом. За стенами моей воображаемой казармы была такая же ночь как у нас.
Я решительно никогда не понимал этого занятия, смысл его был для меня непостижим, хотя я особо и не старался его понять. Меня это просто не интересовало. Отец мог быть совершенно покоен; когда он сказал мне никогда в жизни не брать этого дерьма в рот, мне было дело до всего, пожалуй, кроме сигарет. Я никогда не обращал внимания на то, курит ли кто-нибудь, когда, идя по улице, вертел головой по сторонам, разглядывая всё, что попадало в поле моего зрения. Я не замечал запаха сигарет, ни когда общался с отцом, ни когда мы приходили в гости к маминому брату. Единственное только, от деда всегда приятно пахло табаком, этот запах я знал. Он курил тогда "Беломор", поэтому неудивительно, что усы его у самого рта имели темно-желтый оттенок, а от рук всегда был стойкий запах. И я знал, что это табак, но я принимал это как данность, как и то, что летом всегда нужно ездить с бабушкой в сад и что у меня глаза зеленого цвета.
В девятом классе, в числе прочих знаменательнейших событий, случилось и такое, что мне позволено было ходить на занятия в городской морг. Почти все посещающие были старше меня как минимум на год. Однако на тот момент моих познаний в анатомии было достаточно, чтобы присоединится ко всей этой компании. Не было, думаю, ничего такого, что меня интересовало сильнее, чем изучение тела. Кроме этого, по правде говоря, не было вообще ничего, что меня тогда хоть как-нибудь интересовало. Музыка - отдельный разговор.
В морге курили решительно все. Кто постоянно, кто тайком и только там, некоторые за компанию. Курить можно было в любом месте: на кухне, в коридорах, в кабинетах, в музее, в секционном зале, на складе, в подвале, в холодильнике, в лаборатории, в лекционной. В туалете, конечно. Что касается анатомов, в частности, того, который вел занятия у нас, то он курил всегда, везде и при любых условиях. Только вечером, когда его можно было застать спящим в кресле, облокотившись на журнальный столик или за рабочим столом, где он спал, сложив голову на скрещенные руки, рот его был свободен от оранжево-белой набитой табаком бумаги "BOND". В пепельнице же, среди черно-серого хлопьевого слоя толщиной в большой палец и множества окурков, почти всегда лежала целиком истлевшая сигарета.
Всё это не производило на меня ровным счетом никакого впечатления. В перерыве между занятиями я пил кефир, беседовал с санитаркой, лазил в холодильник или слушал какой-нибудь диск из роскошной коллекции преподавателя, хранившейся в большом выдвижном ящике книжного шкафа. Среди прочих, одним из моих развлечений в кабинете, где собирались все, и оттого из-за сигаретного дыма не видно было противоположного его конца, была порча чужих сигарет. Когда я достаточно познакомился и сошелся с другими учащимися, я просил у кого-нибудь из них сигаретку и при нем же каким-нибудь изощренным способом ее портил. Так я развлекал себя очень недолго, потому что скоро никто уже не соглашался давать мне сигарет; анатом своей большой волосатой рукой показывал кукиш.
Продолжалось все это в течение двух с половиной лет. За это время, как, впрочем и за всё, которое прошло с того момента, как в третьем классе я и сын вышеуказанного анатома впервые попробовали покурить сигарету, я не сделал ни одной затяжки, и никакого желания к этому не испытывал. Больше того, я вообще не думал об этом. Зато, наверно, я был чемпионом мира по пассивному курению, потому что меня мало интересовало, курят ли в помещении рядом со мной, или нет. Я легко проводил очень много времени в компаниях, где курили все. Сигаретный кумар, на который можно было вешать, пожалуй, не то что топор, а несколько рельс за раз, был мне абсолютно безразличен.
В моем классе курили практически одни девочки, что я считал одной из крайностей глупости и выпендрежа. По-настоящему зависимыми, между тем, были четверть из них. "Целоваться с курильщиком - всё равно, что облизывать пепельницу". Мой тогдашний юношеский максимализм подвергал беспощадному анализу любую категоричную фразу, стараясь следовать хоть каким-нибудь логическим законам. Досталось и этой, и в итоге я не согласился с ней ни на единую букву, рассудив, что это совершенно не так, что, к тому же, подкреплялось моим жизненным опытом.
Единственным человеком, которому я сказал хоть слово по поводу курения, была моя соседка и одноклассница. Но это было, скорее, бесцельное обращение. Я с тем же успехом и эффектом мог ежедневно говорить ей, что она дура, приводя любую другую причину. По большому счету, мне и в этом случае было совершенно плевать.
Сейчас мне восемнадцать лет и девять месяцев, а когда исполнилось ровно, бабушка подарила мне трубку своего деда. Это было во время того, как я приехал на зимние каникулы, сильно сокращенные моей неудачно сдаваемой сессией. Через два месяца я подумал, что не дурно было бы опробовать эту колоритную вещицу в действии. За сим был куплен трубочный табак, который, кстати, лежит у меня до сих пор, ненужный по той причине, что трубку сломал один мой товарищ.
Я не умел правильно набить трубки и не знал, как нужно ее раскуривать, руководствовался только тем, что когда-то где-то видел, и рядом советов по набиванию, которые прочитал заранее. Выкурив из нее весь табак, я решил, что это ничего себе так занятие, раз в неделю можно и трубку покурить. Но процесс набивки, а также последующей разборки и чистки трубки еще несколько месяцев после этого останавливал меня всякий раз, когда мне в голову приходила мысль о ее курении.
Примерно в этот же момент в моей жизни появились "Биди" - индийские хэндмэйд сигаретки, представляющие собой цельный табачный лист, в который завернуты шенкованные индийские пряности и табак. Мы с дядей Маском купили себе по пачке, удобно расположились во дворике дома напротив магазина и закурили. "Биди" вставляли. Головокружение и тахикардия, думаю, обуславливали изменение сознания в очень маленькой степени и на очень непродолжительный срок. На тот момент я перестал пить ровно на месяц, якобы на спор, на самом деле, чтобы удостовериться, нет ли у меня каких проблем с алкоголем, а поскольку "состояние измененного сознания - это наше всё", "Биди" стали неплохой заменой. Вечером я возвращался домой из университета, заходил в комнату, разувался, скидывал сумку, мыл руки и шёл в подъезд раздавить одну. Бывало, что я так плохо чувствовал себя после этого, что приходилось ложиться и лежать, не шевелясь. Но причиной этому было то, что я очень мало ел в те дни, а то, что ел, особым качеством не отличалось. Все это накладывалось на подъем к высшей точке, которая представилась теми вещами, причиной которым было полное отсутствие у меня иммунитета. Но тогда я еще не знал, что гемоглобин у меня 50, всасываемость желудка отсутствует и что с самого рождения мне была предписана диета №5.
Шел май, и мне было совершенно не до этого всего, я пребывал в одном из самых возвышенных состояний за счет того, что творилось тогда на моем личном фронте, с которого сейчас я благополучно дезертировал. Я в самом прямом смысле питался святым духом, ну, возможно, не таким уж и святым, но больше списать не на что. Я просыпался утром и начинал день в предвкушении того, что мне предстоит пережить в его течении. Это сильно тогда меня меняло, складываясь с некоторыми другими менее заметными и значительными факторами. Однако этого всего уже оказалось недостаточно для того, чтобы вернуть меня на прежнее место, откуда табака было вовсе не видать. Когда я две недели подряд ходил на отработки по физкультуре, к расстоянию, которое я проходил ежедневно самостоятельно, прибавлялось еще десять километров, которые я мог либо пройти пешком, либо пробежать. Как и в случае с простым будничным бегом, наматывая круги на время в качестве нормативов, я постоянно думал о том, ухудшатся ли мои результаты по сравнению с прошлым семестром, когда я, еще будучи простым пассивным курильщиком, открыл для себя бег и полюбил его. Не ухудшались. Один раз гораздо лучше, другой раз - просто хуже. Потом снова лучше и т.п. А между тем, одна "Биди" в вечер обратилась сначала в три в день, потом в пять, потом в десять. До пачки не дошло, да этого и не предполагалось, но около пятнадцати в день всё-таки уходило на тот момент, когда я, полностью отчитавшись по университетской программе, начал упаковывать свои вещи в чемодан и думать о том, что я буду делать дома.
Мы ехали в последнем вагоне поезда, фирменном, с биотуалетами и бортиками на верхних полках. В кармане моей рубашки с предыдущего дня осталось четыре или пять "Биди". "А это не травка, ничо?" - спросил некий Эдуард, бывший подводник лет сорока, когда мы практически залпом распили с ним и Маском "Легенды Италмаса" и вышли покурить в тамбур, окна которого пестрили быстросменяющимися картинами пейзажа, которые я так люблю в дороге в Москву и из нее на поезде.
Помимо "Биди", которые шли на курение в поезде, у меня в сумке лежало еще три пачки. Я наивно полагал, что когда они дома закончатся, я совершенно забуду о курении табака вообще. Сроку им отводилось два месяца. Продержались - чуть меньше одного. Приметная мягкая упаковка и их необычный вид сделали свое дело. Почти целую пачку я раздал, остальное скурил сам с редкой помощью дяди Маска. Последняя кончилась, и случилось это так резко и неожиданно, что я невольно почувствовал себя героиновым наркоманом на луне. А в этот момент на расстоянии вытянутой руки оказалась "Прима". Я себя долго ждать не заставил и следующие месяц с небольшим курил "Приму". Она повторила историю "Биди" только в ускоренном режиме. Пока мы ночью пили дешевый коньяк в гараже, уходило по 5-7 штук. Через неделю - полпачки в день. На левой части подушечки указательного пальца моей правой руки появилось несмываемое темно-желтое пятно: каждую "Приму" я докуривал до последнего.
Я разжился разными мундштуками, начал стараться покупать, попробовав разные, "Приму" производства табачного завода г. Красноармейска, потому что из всех они мне нравились больше. Знакомые люди начали привыкать к тому, что теперь меня можно увидеть курящим табак. Дома, правда, я пока не так вольничал; подкармливалась моя робость тем, что мать на 4 недели уехала в Екб на учебу и возвращалась только по выходным, а отец регулярно был на работе, приходил поздно вечером, когда я отправлялся гулять и мог смолить сколько влезет. Хотя, он первый из людей такого порядка, при ком я открыто стал выходить на балкон. Единственное, кого я старался этим не задевать, это младшего брата. Вообще старался не курить на глазах у маленьких детей и вроде того. Не знаю, какой от этого толк, но это стало частью моего собственного "этикета курильщика", о котором я, надеюсь, расскажу потом.
Все описанные процессы происходили вяло, без особого шума, внимания практически никто, кроме меня, на это не обращал. Пока не настал такой день, когда начался Suicide season. 3 августа днем он начался. Я шел в сторону центральной городской площади по тропинке, по которой ходил, может быть, уже несколько сотен тысяч раз или больше, и прокручивал в голове свежую строчку "...извини, но дальше я пойду одна..." и некоторые другие прилегающие к ней. Тогдашнее мое состояние довольно легко описать вот как: мне хотелось куда-то деться, но я не знал этого места. Куда бы я ни шел, в лучшем случае это оказывалось немного не то. Мне хотелось что-то делать, и я примерно знал, что конкретно, поэтому ежедневно я вставал рано утром и ехал с дедом и бабушкой в сад и делал там абсолютно всё, о чем они меня просили. Мне нравилась эта работа, потому что она такого типа, когда результат виден сразу, не нужно ждать и гадать, хорошо ли ты сделал. Обязанности были негласно поделены: бабушка занималась садом по части того, что в нем росло, дед - домом и только домом. Не знаю даже, у кого было больше занятий, но я старался помогать им одинаково, по очереди. С перерывами. На то, чтобы забраться на второй этаж еще недостроенного дома, куда деду было тяжело, а бабушке не за чем подниматься, и там, сидя на диване, которому, кажется, чуть ли не в два раза больше лет, выкурить сигарету и попить воды или чая. Это, кажется, последние люди, которые узнают об этом. Хотя, возможно, этого и не произойдет.
Домой я возвращался совершенно изнуренный, по дороге от бабушки обязательно выкуривая одну "Приму" или "Беломор", ел и ложился спать. А когда просыпался и приходил в себя, то в голове снова всплывала некоторая строчка, вернее, даже, не она сама, а образы, которые она влекла за собой и от которых было совершенно никуда не деться. Я отвлекался тем, что отправлялся на любое сборище людей, с которыми мне приятно иметь дело, но чаще всего я читал. И в том и в другом случае курил, сколько мне заблагорассудится. Тогда я уже полностью освоился, регулярно курил после завтрака, после обеда, после позднейшего ужина, когда, возвращаясь в третьем или четвертом часу ночи, обнаруживал в сумке уже пустой или почти пустой красный квадратик "Примы"; курил во время того, как шел куда-то, по пути обратно, когда просто гулял, но особенно, когда сидел дома и в компании товарищей. И я никогда не покупал по одной пачке.
Примерно в это же время или чуть-чуть позже выяснилось, что состояние, к которому я так упорно шел всё время, начиная с первых дней учебы на первом курсе, употребляя алкоголь, а так же всяческие вещи, которые не стоит употреблять, в пищу, достигло, если не апогея, то близкого к нему положения. Во время обследований, я узнал, что ничего из того, что я раньше любил складывать в рот, разжевывать и проглатывать, даже самые невинные мелочи, вроде булочек и сока, мне нельзя. Это не главное, об этом я, надеюсь, тоже напишу позднее. Главное, что мне ничего нельзя было алкогольного, кроме самогона, который я на тот момент не то чтобы не нюхал, я его даже не видел ни разу в жизни, и виски. С последним, конечно, я интенсивно общался, особенно в конце первого семестра. А еще мне прописали таблетки, гидроксихлорохин среди прочего. Я уже даже забыл его человеческое название, но не суть. Мне нужно было принимать его три раза в день через день. И с никотином это довольно сильно вкатывало. В инструкции к этим таблеткам, содержащей множество неизлечимых болезней в качестве побочных эффектов, даже был пункт "Управление транспортом" и "Работы, требующие повышенной концентрации внимания". Видимо, это была жесткая вещь, но это меня совершенно не остановило. Примерно тогда же я, сидя в кресле стоматолога, впервые утвердительно ответил на вопрос "куришь?".
С середины августа у меня каждое утро были одышка и кашель. Это может показаться верным знаком того, что я явно перекурил, но, учитывая, тот факт, что если я не употреблял сигарет непосредственно перед сном, то всё было нормально. Но это меня мало волновало, одышка быстро проходила, примерно через час после того, как я курил, съев завтрак. Я к чему начал рассказывать про таблетки и общее состояние: мне стало тяжело, а потом еще и неприятно курить. Когда это началось, я несся как паровоз, выхватывая по двум третям пачки "Примы" за день. Через некоторое время это число резко снизилось. Я чувствовал слабость, отсутствие ясности сознания (впрочем, к этому я привык), иногда мне нужно было прилечь. Вот тогда я подумал, что пошло на убыль. Буду продолжать в том же духе - будет становиться все хуже и хуже. В конечном итоге, меня будет воротить от одного запаха, и славно.
Сначала я пытался набивать его в бумагу из-под "Примы". Затем использовал папиросную бумагу. Получалось совсем никуда негодно и криво; через неровно склеенные края бумаги табак высыпался и оказывался повсюду. У меня в сумке он валялся крошками на дне, на кухне - теми же крошками на полу. А потом я приноровился и делал вполне годные к использованию самокрутки. С табаком, за который я переплатил почти в два раза по сравнению с его реальной ценой (добро пожаловать в г. Снежинск), истратив остатки тех запасов, которые были припрятаны на мотство и ни-в-чем-себе-не-отказывание во время каникул. Да и сами каникулы, впринципе, подошли к концу. Так вот, самокрутки были куда покрепче "Примы", поэтому курились наравне с ней и в значительно меньших количествах. Однако это было не важно. Этот эксперимент пробудил во мне интерес к такого рода курению, и, когда я вернулся обратно в Москву, покуривая в тамбуре вагона свои "козьи ножки", как их называла мать, когда просила скрутить и ей (до того она никогда не курила), первым делом я разжился нормальным табаком и машинкой для скручивания. Не знаю, как я тогда определил, что тот табак, который я купил дома, не нормальный, но это оказалось правдой.
У нового табака был приятный вкус, хотя, продавщица сказала, что он без добавок, и на нем ничего об этом написано не было. И я курил и курил и курил. Даже когда в последних числах августа у меня случился приступ, я просыпался, прокашливался, как только мог, и в выходил в подъезд. Было тяжело и больно, но я, кажется, уже не мог остановиться. Через несколько дней я перебрался в общагу, сосед мой курил "Rich", которые я тоже попробовал. В принципе, с этого и началось мое курение сигарет как таковых. Я купил пачку, потом другу, потом третью, потом десятую. А потом решил попробовать какие-нибудь другие и остановился на "Camel", не знаю, почему.
Мне восемнадцать лет, и еще полгода назад я бы не мог подумать, что я буду курить сигареты. Бросить здесь и сейчас я не могу. Во-первых, проблема в том, что я не ощущаю особого вреда, который сигареты наносят моему здоровью, притом, что я достаточно хорошо его осознаю. Во-вторых, я не хочу делать это "на рывок". Это добавит еще один пункт в список вещей, которые уже и так изнуряют моё тщедушное тельце и чуть менее тщедушный разум.
Когда я начал курить, я понял многие вещи, с этим связанные, какие нельзя понять просто наблюдая за курильщиками. Я узнал, что такое никотиновое голодание, что такое "перекурил", научился пускать колечки, курить "водопадиком" и теперь мне и в голову не придет кому-то ломать сигарету. Я получил пропуск в клуб, в который до того мог заглядывать только с улицы через окна и спрашивать у выходящих "ну, как?" У меня выработались определенные манеры курильщика, сложился собственный "этикет курильщика" и тому подобное.
Когда я ввязывался во все это, я не думал, что легко смогу бросить, и не думал, что в любом случае втянусь. Момент, когда я начал курить совпал с тем временем, когда я пробовал себя на некоторые зависимости и способность от них избавляться. 10\0,8 - заветное число. Я курю крепкие сигареты, потому что я ощущаю их, я чувствую, как дым попадает мне в легкие, иногда - с какой стороны это происходит, в которое больше. Убиваться, так убиваться - такое мнение у меня на этот счет. Если курить суперлайт и прочее - какой тогда вообще смысл? Здесь, наверное, можно сослаться на мою склонность к какому-то членовредительству или чему-то подобному. Если что-то проходит бесследно, есть большая вероятность, что это скоро забудется. Отсюда у меня специфическое отношение к использованию того, что приносит вред здоровью. Как сейчас я игнорирую легкие сигареты, так несколько лет назад я презирал запивание водки. Конечно, это глупо и безосновательно, но я не хочу в этом разбираться, это просто такая моя черта, такая моя манера.
Когда я курил "Приму" дома, я думал, что мне достаточно будет набеситься, накуриться вдоволь, и все само пройдет. Но это перешло в нечто большее. С одной стороны, часть меня говорит: "Просто возьми и не кури. Чисто физически. Не доставай сигарету, не клади ее в рот и не зажигай её". Никотиновое голодание и тому подобное - как-нибудь уж справимся, терпения на такие ситуации у меня хватает. Разве с алкоголем было легко?
Всё это было бы замечательно, если было подкреплено чем-нибудь материальным, вещественным. Одышки, кашель? Ничего этого нет! Я проклятый астматик и после всех своих похождений, в октябре месяце я сдаю норматив в 3 километра за 13 минут ровно. Да, это дается мне не так просто - пшик, и всё, по пути к финишу я чувствовал себя довольно дерьмово, но точно также было и прошлым летом, когда я на отработке пытался сдать то же самое и не прошёл и половины дистанции, потому что почувствовал какой-то пиздец. Сигареты ли обуславливают эту тяжесть?
Всё, я выписался. Давно уже хотел написать эту историю, поскольку довольно много людей спрашивали, а это, как неизвестно, самый главный критерий написания чего-либо и попадания сюда (потом просто - раз! дал ссылку, и никаких вопросов, и не надо всем одно и то же рассказывать)), хотя! Нужно тут заметить, не знаю чего ради, что изначально я хотел описывать это всё в совершенно ином ключе, а то, что вышло - получилось спонтанно, с легкой руки лодыря, прогулявшего сегодня все пары, перенеся их себе на пятницу. В связи с этим упущены строгость, достоверность, крайняя откровенность и самокритичность, с которой я относился и продолжаю относиться к этой ситуации. Это не значит, что я чего-то в этом своем рассказе приврал, но, возможно, упустил пару моментов, которые хотел вставить, когда продумывал рассказ. А еще я начал за здравие, закончил - не так, как хотелось бы, т.е. не так, как начал, это я заметил. Сдержанное приемлемое повествование перерастает в многословное повествование к середине, и к концу я пытаюсь себя сдерживать, но плохо получается. Но мне всё равно, в целом я доволен. А еще, если честно, я устал уже к седьмому абзацу) Всем спасибо.
Fruehling in Paris совпала с очень важными словами, без излишеств. Спасибо за это. Я рад, что всё так сложилось. Нельзя пренебрегать способностью понимать других людей. Что бы ни происходило, настанет момент, когда всё разрешится. Спасибо.
Мы сидели рядом, Саша взяла меня под руку и положила голову на плечо, а я смотрел на ее пальцы, выделенные черной тканью моей куртки. Они, недлинные, розовые, перемещались по доступной части моего рукава, расчерчивая его белыми и черными прямоугольниками нот, превращая в клавиши пианино. Девять или десять лет назад я сломал один из них. Это событие пополнило ряд тех, которые в последующем сложили мое отношение к Саше. Со временем, снова и снова оборачиваясь на произошедшее, я с каждым разом все яснее понимал, как легко нарушить границы неприкасаемой красоты, вторгнуться грязного цвета кляксой в пределы идеальной белоснежной равнины. Но это уже другая история, мысли, достойные более строго рассуждения и анализа.
А тогда мы сидели рядом, и, казалось, содержимое ментальной составляющей моей черепной коробки вышло за ее границы и подобно молекулам газа заполнило собой весь вагон. Я не мог сосредоточиться, не мог ни оценить, ни прочувствовать ситуацию. Как и прежде, в моменты, когда мы оставались вот так, наедине в окружении обособившегося внешнего мира, мне нравилось, что Саша находится рядом, но я не знал ни единого средства, котором можно было бы способствовать этому. Мне тяжело давались ответы на ее вполне конкретные вопросы, выходили какие-то абстракные пятна, совсем не по теме. Однако теперь большую часть пути мы сидели молча. Вагоны метро - с недавнего времени неизменные свидетели множества подобных моментов моей жизни, несмотря на полностью неразборчивую и не могущую быть понятой речь стали о сталь, воздух и пыль, иногда, особенно когда я задумчиво цепляю взгляд за один из точечных выступов их выделанного деревом чрева, подкидывают мне вопросы вроде "А помнишь здесь... и когда... и с кем... и как...?" и множество других подобных. Теперь в их копилке есть еще пара пока что свежих, от которых в силу недавности произошедшего у меня есть еще шансы легко отделаться.
"Станция Шаболовская". Почти всегда, когда я провожал Сашу в общежитие, а это случалось каждый раз за редчайшими штучными исключениями, мы следовали по одному и тому же маршруту - на оранжевую, затем до Академической, откуда еще около получаса мы добирались пешком. Не помню с какого времени, наши прощания приобрели соотвествующую испытываемым эмоциям близость. До того я не решался ни на какую. Окутанные влажной серостью осенних или черной твердью зимних вечеров, мы стояли обнявшись какое-то время, перед чем я неизменно приподнимал её над землей, легко покачивая в разные стороны так, что через разной плотности ассорти тканей я грудью и лучевыми костями чувствовал мгновенную цепочку щелчков ее позвонков. И каждый раз в этот момент Саша улыбалась, о чем, в свою очередь, меня увещевала правая сторона моей шеи, приобъятая частью ее щеки. Всегда правая. Я быстро уставал, ставил её на землю, расстояние между нами несколько увеличивалось, и я еще заставал угасающие следы улыбки. Мы какое-то время стояли, говорили про какие-то ничего не значащие отрешенные мелочи - последствие моего к ней отношения, и расставались, несколько секунд еще сохраняя близость руками, хотя уже и не видя друг друга. Так было и в этот, последний, раз. Так же темно и влажно вокруг, та же приятная мягкость между моей грудью и руками, когда я прижимаю Сашу к себе, так же тепло на шее справа.
Вообще, если строго глянуть на эту ситуацию (вот уж чего делать в её отношении совсем не хочется, но приятности ради), никакой это не последний раз. Один из пунктирной линейки сотен точно таких же. Я знаю, конечно, случаи, когда совершенно непоследние, ну просто никак не подпадающие под определение финального, разы оказывались действительно последними, но этот явно не такой. (Как оптимистично, а!) В силу того, что человека жизнь длится некоторую часть столетия (в подавляющем большинстве), я волей-неволей привык думать, что, например, год расставания с кем бы то ни было, это довольно большой срок. А если посмотреть с точки зрения цепочки прощаний - просто более длинный пробел между черточками. "...каждый день как последний", всё такое - это не по мне. Такая категоричность просто невыполнима, подобные рывки не дадутся никому. В свою очередь, категоричность моего предыдущего суждения, возможно, определяет его ошибочность. Я лучше оговорюсь, чтобы по возможности быть максимально правдивым. Далеко не каждый способен так выстраивать образ своей жизни, а самое главное - это ни к чему. Последовательность в этом отношении привлекает меня куда больше. Всё.
Это уже наступило, но ещё не происходит,
и пока так, хочу сказать…
Вот и настали те дни, когда я плачу за право дышать мелодичным колючим хрипом. Он тесно вплетается в жёлто-серое небо, так и не наставшего уральского лета. Как добрая старуха-садовод норовит поделиться со всеми урожаем кровавых яблок, так и дождь щедро осыпает меня водяной мукой всякий раз, когда я снова у него в гостях. Последнее время я часто захожу к нему и долго брожу по гигантским комнатам его бескрайнего имения. Солнце, кажется, этому только радо и каждый день снова и снова зовёт меня заглянуть. А когда я прихожу, или просто забегаю узнать новости, оно прегорячо целует меня, и я знаю, что оно не хочет вновь уходить туда, откуда едва видным тусклым светом будет искриться его всеобъемлющая любовь. Однако ничто не в силах этого предотвратить, можно только отсрочить, но, как ни старайся, его рано или поздно всё же отгородят он нас. Уже сейчас мягкое, тусклое серебряное дитя его, тонко улыбаясь, всё сильнее сдвигая брови, является за ним, а оно всё просит прийти позже, но оно уже безмолвно кутает его в себя, взамен предлагая снег, много белых искрящихся песчинок.
Город слабо сопротивляется, потом нехотя позволяет себя им покрыть, в конце-концов, в изнеможении погружается в белое до слепоты болото. Он устал мне показывать всякие потаённые детали свои и теперь спешит скорее их укрыть чёрным с блёстками шёлковым покрывалом, ненавистно бросая взгляды на дома, которые, будучи несмышлеными отроками его, ещё зрячими желтыми глазами прожигают завесу, и свет незамедлительно крадёт из-под неё всё, что только обнажится.
Наконец, Он уводит с собой солнце. Уводит дальше и дальше, к себе, чтобы ни мы его не могли видеть, ни оно к нам тянуться. Ветер зол, но сделать не может решительно ничего. Теперь он в бессильной ярости сквозь слёзы и тупую боль пронзает собой всё на пути. Он-то знает, что серебряное дитя светила увёл с собой не только Солнце. Он похитил лето. Отобрал у ветра всё. Вместе с тем, обратил его сестру в белую колючую пыль, обречённую на бесконечное падение, на презрение со стороны тех, кто когда-то их любил, и кого любили они и, сами не зная того, любят даже сейчас. И, верно, они не знают, что с неба белым пеплом с погасшего костра ликования к ним спускается в истоме часть лета. Дождь, Ветер и Солнце - они были летом.
Воздух в обителях ещё долго не сможет поверить, что нечто когда-то давшее ему жизнь, что согревало и любило его, заставляя делиться тем же со всеми, снова похищено. Он не простит этого никому и будет в наказание больно ожигать щёки всякого, кто проделал путь через ледяную пустыню пепла в толстых тряпичных доспехах, и после того дерзнул окунуться в него.
Но оно вернётся, нужно пережить. Солнце сбежит. Любовь и тоска в нём разрастутся и волной смоют копоть с чрева ребёнка, и он снова превратиться в милого альбиноса, будет рваться, и сцепляться, и прыгать, и вертеться вокруг родителя, умильно улыбаясь белыми зубами и сверкать светло-голубыми глазами, отражая подаренный свет. Солнце выжжет недуг ветра, согреет дождь. И то, что сделают они вместе, смешается с грустью, тоской и надеждой, и лето хлынет нескончаемым потоком и заполнит каждого, проникнет в самые потаённые уголки, изменит всех.
А пока ветер остался один. В одиночестве утратил человеческое, поседел, стал жестче и острее, и теперь в неистовом бреду дождётся солнца, переживёт зиму…
...а кто-то нет.
11.09.06
Полина! Гениальная - не то некорректное слово, которое я тут хотел употребить, но оно первым прилипло к твоей заметке в моей голове) Щас еще поковыряюсь немного, может отыщу что нужно.. Ну, вот, чего-то там чуть поближе к истине))) Так вот:
Полина! Изумительный текст, я в восторге от прочтения, и если бы рядом не спал брат, а через стенку родители, я бы вольно восхитился. Больше всего мне понравилось что ты увидела в описуемом то, что там сложно (с претензией на "почти никак не") увидеть. И манера самого описания. Крайне достойно изложено, и суть. Полина, ты молодец)
По содержанию, я подумал, если изъять элемент человечности, всё нормально встанет на свои места. Инфузория не решает и не вздыхает, просто (я не силён в бологии и разделах, так что всё со множителем "может быть"))) по теории вероятности или по какой другой схожей причине она от одного метода переходит к другому, как, например, при биосинтезе белка возникает ошибка с образованием патологического белка не потому что так угодно участникам процесса, просто была вероятность.
Про спермии - природа (что там под этим словом принято понимать, допустим) механизм ж практичный - одного может не хватить, а два - в самый раз! И с самого начала у них такая функция - у одного помочь и умереть, а у другого попасть по назначению. Думаю, это трудновато понять, потому что у нас в жизни таких примеров не очень есть. А, да, я же исключил человеческий фактор)) Значит вообще всё ок, все при делах, ничего лишнего, ничего случайного.
Вот. Отличная заметка. Просто супер
Так я написал в комментариях к заметке, которую прочитал, будучи дома на каникулах, в одну из ночей, когда я не торопился спать. Теперь снова на неё наткнулся, решил опубликовать. Очень уж она мне понравилась и продолжает.
Мы привыкли считать биологию как естественнонаучную дисциплину наукой ясной и точной. Мы ничего в ней не доказываем, не развиваем пространственных мыслей, а исследуем и объясняем. Если есть грифельки у таракана, значит, есть. Значит, нужны. Как говорит наш зоолог по беспам, биологи-это топологи, то есть изучающие и описывающие фигуры. Однако есть очень много моментов, которые наполнены лиризмом и вызывают у меня неподдельную грусть. В зоологии примером тому служит опыт с инфузорией. Если при каждом бесполом делении(надвое) отсаживать ее новую клетку от материнской, то, в итоге, ей надоедает делиться таким образом, и она решает приступить к половому процессу. Ее микронуклеус (часть ядерного аппарата-для небиофака) делиться, в итоге, пополам. По идее, одной своей половинкой микронуклеуса она должна обменяться с другой инфузорией. Однако наша бедняжка сидит в одиночестве. Поняв, что партнера нет, она, вздохнув, вновь соединяет свой микронуклеус воедино…. Или другая, не менее грустная история. Ботаника. У хвойных для оплодотворения яйцеклетки вырабатывается два спермия. Вместе они идут через пыльцевую трубку, вместе проделывают этот длинный путь в недра семязачатка. Как братья, понимаете? Или, как лучшие друзья. Но вот. Один из них умирает. Редуцируется, так сказать…. Я понимаю, что это глупость, но почему он умер? Они шли вместе, помогали друг другу, чтобы один из них умер. И, наконец, по моему, самое плачевное. Цитология. При апоптозе (клеточной гибели) хроматин(внутреннее содержимое ядра) выходит из ядра. А ядро, как нам известно, состоит так же из мембраны. И вот она…. замыкается сама на себя. Как будто внутри нее что-то есть, как будто сейчас она будет пропускать рибосомы и белки с NLS -последовательностью. Она ждет, что прошлое вернется, что все будет по старому. Ан нет. Все эти примеры могут служить доказательством того, что я схожу с ума во время своей не совсем удачной сессии. Или того, что в них есть наша жизнь: ожидание, потеря, разочарование.
За всё надо платить - ебаная изъезженная фраза, которую я поминаю уже некоторое количество дней, меньше двадцати. Если отбросить тупую практичную кожурку, что нужно для правильной интерпретации моих мыслей мной же, то надо сказать, что платить приходится даже тогда, когда тебе кажется, что от тебя не убывает. Просто по умолчанию ты об этом и не думаешь, как когда снимают профсоюзный взнос в 15 рублей с карточки, вычитаемых из степендии, которую кладут на карточку в тот же момент. Впринципе, можно припомнить об этом, или логически размыслить, что так оно есть, а можно вообще все время этого не замечать. Я всё это к чему. Вчера был бесспорно один из самых худших дней в моей жизни. Нет, пожалуй, стоит лучше даже начать чуть пораньше. К концу каникул и началу учебного года я очень сильно разболтался, за что крепко заплатил двумя приступами подряд, причем вторым за то, как я себя вел во время первого. Как ни крути, с устойчивыми объективными (для этой планеты) законами этой жизни приходится считаться, опять же, замечаешь ты это или нет, нравится тебе это или нет. Потом пошло по наклонной вниз, с небольшими просветлениями, четко сбалансированными с такими же небольшими негативными моментами. Так вот, вчерашний день выдался бесспорно один из самых худших дней в моей жизни, я дошёл до высшей степени дисбаланса, отдав все, что полагалось за все свои предыдущие проступки. А сегодня всё просто замечательно. Я сказал сегодня многое из того, что хотел сказать, не сделал, правда, но это не так важно, самое главное - то, что некоторое время омрачало мое существование потихоньку расходится само собой, и я чувствую себя просто замечательно. Вчера я заплатил за грешки, сегодня получаю за вчера. Хотя бы это неровное повествование-рассуждение на одном дыхании - уже кое-что. Я возвращаюсь в состояние равновесия.
"Я к вам пишу, чего же боле" Ладно, шуткую) Просто сижу щас в макдаке, жду дядю Маска, решил взять 2 кофе и прикинуть на практике, что получится, если сделать как я сегодня с утра задумал.
Дорогой читатель! Вернее, то маленькое количество читателей, которое случайно (или на удивление намеренно) забредает прочесть мои записи (или вовсе не за этим, неважно). Хочу рассказать тебе о некотором моем состоянии, в котором я пребывал некоторое время до сего момента, и не знаю, пребуду ли в нем еще когда-либо в ближайшем будущем. В далеком - несомненно, однако, надеюсь, этого еще долго не случится, принимая во внимание даже те неоспоримо достойные преимущества, которые оно в себе несет. (это примерно как the fear that gave me wings). Придумал я и причину, по которой все это пишу: мне нужно об этом с кем-нибудь поговорить, и я не знаю никого, кто мог бы оказать мне услугу комплиментарного слушателя. Потому буду разговаривать, по большому счету, с самим собой. [хорошо, что я взял 2 кофе, один уже подошел к концу]
(щас сижу и думаю, что подготовил к тексту нормально, а вот содержания не продумал, хотя утром всё, что я хотел изложить, казалось отчетливым)
Тут нужно сказать, что выкинут большой субъективный кусок, который предполагал описание моего состояния в виде изложения мыслей, ни в коем случае не обращения, но, поскольку остаток дописывался когда я уже был далеко за его пределами, опущу и перейду к самой сути.
"Последний раз был трезв, - был солнечный день." Да, последний раз виделись - был солнечный день. Я приехал в универ после физкультуры, зная, что ты придёшь сдавать Гиндина (не сочти за навязчивость, у меня просто язык не поворачивается говорить о тебе в 3м лице сейчас). Лежал во дворе у входа, читал свежекупленного Толстого, "Фальшивый купон", потом отнял книгу от глаз, прищурился на солнце, поднялся и совершенно случайно увидел тебя проходящей мимо и двинул следом, пробираясь через огромную толпу абитуры к кабинету Гиндина.
Потом ты боялась заходить, достав работу из сумки, отдав последнюю мне, затем он тебя принял, и не более чем через 15 минут ты уже была второкурсницей без хвостов со сданной летней сессией. Мы тогда еще вышли из универа, и двинули не к метро, как это обычно было, а в противоположную сторону, мимо парка, общаг какого-то театрального ВУЗа, мимо "Белорусской". А потом вышли на Грузинскую площадь, где читали надписи на стеле, на которых спал бомж. А еще тогда тебе позвонила мама, и после этого ты собралась домой. Не домой, к ней, вроде. Я знал, в какую сторону метро, но, разумеется, как и обычно, не знал четкой дороги, хотя мы всё-таки из-за этого особо не плутали. Ты дала мне книги, чтобы я на следующий день сдал их в универе. Потом ехали в метро, ты спросила, когда я уезжаю, а я не знал. "Может, завтра, может, послезавтра" - я ответил. Приехали на Павелецкий. Не помню почему, ты одна поехала.
На следующий день еще я приехал к вечеру, после того, как собрал все вещи, но билеты всё-таки не брал, - Маск не успевал, и я думал еще раз увидеться. Но в тот день ты была на корпоративе, не слышала ни звонков, ни смс, не увиделись мы, к сожалению, я еще тогда сидел у тебя во дворе на лавке, снова читал Толстого, потом еще по пути с каким-то гопом пересекся, он меня до самой станции провожал)
Больше всё. Дальше мы не виделись, а через месяц ты мне написала что написала.
И то, как ты это сделала. Как будто ничего не было, что имело бы какое-то значение. Как будто я был сам с собой, а ты при этом просто присутствовала.
Чёрт, это уже не "тихо сам с собой" получается, а целое письмо. Я написал бы тебе лично, поговорил бы или что-нибудь еще, но не хочу лишний раз об этом напоминать, вообще о чем-то напоминать, тем более, о себе. Я один раз уже попробовал. Студак, в итоге, кстати, так я и передал. Семён попросил.
Меня не должно волновать, что ты обо всем об этом думаешь, обо мне в частности, я не стал относиться к тебе хуже, я тебя ценю и понимаю тебя в том, что ты сделала (хотя и не знаю четкой причины, и, известное дело, хуй ты мне назовешь), просто хочу, чтобы ты относилась ко мне не с предвзятой позиции того, что было, и не поворачивалась спиной. Я ничем этого не заслужил.
Фу, бля! Как легче-то стало!
Всем спасибо. Зай, тебе тоже. Большое спасибо от всего того, что только ни есть во мне такого, что может испытывать благодарность к тебе. "I'll still be thinkin' of you and the times we had"
7 вроде как
Я понял, чего я ждал. Не города, не улиц, не то, что я сейчас встречаю и мне стыдно не принимать и не любить в своем родном городе. Я хотел природу, хотел сад, лабору и всё, что когда-то доставляло мне так много неудобств, разочарований и расстройств.
Я скучал никогда по людям или местам, но по ситуациям. В москве я слышал бензин и вспоминал, как мы с Маском проводили время в гараже, запах, отдаленно напоминающий то время, хотелось получить в полной мере. Сегодня я пришёл в гараж, получил всё, что хотел, но это оказалось совсем не тем. Виды, запахи и им подобное прочее, - они не утоляют чувства тоски, напротив, только усиливаюют.
Я всё еще боюсь оперировать этим тезисом, потому что он пришел спонтанно, динамично, и долгое время я не подвергал его совершенно никаким доказательствам или проверкам.
Сегодня я вроде исполнил всё, что хотел, по-крйней мере, планировал. И, хотя день начался не по плану, от матери я узнал, что хорошо, что не поехал в сад, дед с бабушкой выехали поздно, деду нездоровится.
Сходил с утра купил кеды, затем флэшку на 8 гектаров, заглянул к матери на работу к Галине Федоровне, нашли 3 новых кариеса (это за 6 месяцев понаросло!), потом пошел в аптеку, впервые купил жесткую щетку, опаласкиватель (какой-то дешевый, в Москве таких никогда не видел), потом в Дом Быта за джинсами, которые мать определила в швейную мастерскую чтобы заделать дырку на жопе.
Сейчас вот шел, думал, решил сесть записать. Сижу на парапете с задней стороны универмага (нрзб). 13.00
Встречались с одноклассниками, обсуждали всякие случаи, рассказывали, что к чему, думаю, меньше, чем у меня, проблем нет. Это к всяким личным штукам и прочему.
а потом едем в метро, и я как-то вспомнил видео, как даги, или кто-то вроде них, режут глотки пленным, так, по-дружески*, крепко, ножом с огромнейшим лезвием. И это были ровно те же люди, что и многие из тех, что ежедневно вытряхиваются на студенческой, по разным причинам оказавшись в такое время в таком месте.
А еще мне очень странный сон приснился, как я умер. Причем, такое ощущение, как будто я его уже видел.
- полная история болезни, результаты вскрытия, опубликованные в полном порядке и ясности
- ты существуешь, общаешься с людьми, тебя понят, но тебя уже нет. Мать подает тебе суп и рыдает о том, как ты умер
Очень экспрессивный хорошо запомнившийся сон, с множеством деталей, очень понравился. Если не сильно обращать внимание на особенности сна как такого (алогичность в некоторых местах, всевозможные перескакивания места действий и пр.), получится замечательно. Вкратце дело было так: я пришёл за стипендией в некую организацию, напоминающую банк, представляющую собой большой зал с кассами в одном конце. И к ним тянуться очереди как вспаханная гряда это все выглядит, причем, судя по плотности толпы, касс там было довольно много. Но такого ощущения не было, людей было немало, но просто в самый раз. И вот, как я дошёл до кассы, миловидная пожилая женщина изза стекла сказала мне, что стипендии нет, что я должен получать другие деньги и дала направление куда-то в другое место.
Из разговора с ней я понял, что я умер, причем еще в феврале (во сне вроде бы был май-июнь, судя по погоде). Я сразу начал вспоминать, как это произошло, и когда именно: вспомнил свой день рождения, как я очнулся у Брохмана, какое-то еще событие недалеко от этого, и на том закончил. Весь в недоумении, в той же толпе встретился с Сашей, получившей в кассе все, что ей полагается, и мы отправились по улицам. Было пасмурно, крайне темно, насколько это только возможно с учетом того, что был день. Город, кажется, был пластмассовым. Мы шли, а, может, и нет, и я спросил, не из-за той ли это болезни. (Под той болезнью я имел ввиду, кажется, локальную эпидемию, не знаю, как назвать явление, которое менее масштабно и серьезно, чем эпидемия, произошедшую в конце февраля; в реальной жизни мне абсолютно ничего не известно ни о чем о таком). Саша ответила, что, да, именно тогда и умер, и тогда мне стало обидно, за то, что я умер из-за какой-то там "всего лишь маленькой болезни", от которой пострадали от силы 1,5 человека. Но ощущения были как-то слабоваты, тем более, что сам факт моей смерти, по видимому, меня не сильно расстраивал. Перед глазами стояла цифра 18, я думал, что не так уж и плохо все сложилось.
Как выяснилось, мы стояли у ларька с журналами и вообще разными изданиями, напоминающего "Роспечать". Я постучал в стекло окошечка, оно открылось, и я попросил книгу, и даже, по-моему, назвал ее одним каким-то словом, заплатил и открыл.
Это было подробное описание моей болезни, механизм меня ею умерщвления, результаты вскрытия, даже, вроде бы, аналитический текст какой-то был. Все очень подробно, причесанно, что, когда, как будто причина моей смерти на протяжении какого-то времени просто вела дневник. Книга была толстенная и даже отдаленно нисколько не напоминала некролог.
Люди видели меня, я сам видел себя, может, я был чуть сероват, но все вокруг было откровенно серым, разных оттенков, и совсем мало красок; я говорил с прохожими, с продавцами, я, по-моему, в универ заходил, там с одногруппниками общался. Это был я в том плане, что человека, которого я собой являл, люди воспринимали как меня, но как другого, чтоли, все вокруг знали, что я умер, а тот, кто стоит перед ними, это, да, плоть, кровь, вонючее дыхание, но и тот, кому они с разными эмоциями и в разных контекстах говорили "...ты умер"
Среди множества других, менее явных впечатлений, одно - мне очень пришлось по душе, что после смерти можно так подробно о ней узнать, причем, в таком вот ключе.
Я много чего уже подзабыл и упустил, несомненно, этот коротенький рассказ вызывает совсем не те эмоции, которые у меня вызвал сон, но записать нужно было)
----------
* кто видел, тот, думаю, поймет, ребята лежат на груди на земле, боевики подходят сзади, поднимают голову, приставляют нож, режут. в одном из случаев состоится разговор, солдат, видимо готовится, и убийца ждет.
Сегодня с Женей ехали в метро, как обычно стояли обнявшись и неожиданно она сказала, что не могла не сказать - у неё есть друг четырнадцати лет и что, видимо, на почве недотраха он с девушками обнимается, плотно прижимаясь, еще складывая голову на грудь и тому подобное, изобразить это на письме трудно, и что я делаю точно так же. Это меня довольно уязвило, и вот почему.
Я терпеть не могу тряпочные рукопожатия. Если жмёшь руку, то жми руку, а не прикладывай. Если целуешь человека при встрече, то целуй, а не вытягивая губы прикладывай щёку к щеке. И если ты обнимаешь, то надо всей площадью ощущать тело, а не как придется. И, да, случается и такое, что среди ощущаемого попадается женская грудь. Вот только бы если бы она стояла боком или спиной, ничего бы не изменилось, потому что дело не в груди, а в тепле.
Этот случай снова расшевелил мысли, которые возникли у меня на лекциях по русскому языку, когда я узнал, что такое оскорбление, конкретно, что человека можно оскорбить совершенно того не желая. До того мне было удивительно, когда, например, Татьяна Юрьевна говорила Маску, что он её оскорбил, когда обрадовался тому, что занятий по русскому не будет. Допустим, мать просила дочь вымыть всю кухню, включая технику, и сказала, что вернется через 5 часов, и все проверит. Ребенок послушно приступил к работе, начав, скажем, с мытья пола, а, например, плита в настолько ужасном состоянии, что всё оставшееся время она тщательно до блеска отдраивала её одну. И только заканчивает, приступает к микроволновке, а тут уже и мать вернулась. И вот с одной стороны старшая видит, что сделано-то всего ничего, что работы не сильно убавилось, а младшая убила часа 3 на плиту, причем добросовестно и старательно ее драила. И вот когда мать говорит: "Ну ты и лентяйка! Я пять часов назад ушла, а ты до сих пор только пол вымыла и плиту помыла", видя действительно малое количество выполненной работы и еще не зная, что плита выдраивалась 3 часа, то это оскобление тоже. Младшая потом ей все расскажет, неважно, в каком ключе, мать, если не дура, поймет, скажет, "Ах, ну тогда конечно, солнышко! Извини", но факт останется фактом.
Это когда ты подходишь к астматику (сильно обремененному стрэйтэйджэвыми принципами, к тому же) и спрашиваешь, курит ли он. Вы вообще не знакомы, ты не врач, по внешнему виду диагноз не ставишь, тебе просто нужна сигаретка. И тебе даже симпатичен, может, человек, но вопрос - оскорбление.
Такие вот дела.
Можешь ли ты заменить мне музыку? Нет, как музыка не может заменить тебя. Ты вообще ничего не можешь мне заменить, как и ничто заменить тебя не может.
С Маском вчера встретились с Наташей Шаровой. Мне удивительно, я и она никогда не общались, вроде, только здоровались, но в последнее время стали, и это хорошо. [Привет, Наташа, знаю, ты это читаешь :] Съездили в Марьино за установкой, при этом сэкономили 150р на троих, пролезая под турникетом автобуса. Славно провели день, вчера, слыша от Наташи "спасибо за день", я как-то не сильно врубился в что она хотела сказать, но сейчас вспоминаю, действительно, день был хороший. Из Марьина мы двинули к дяде Маску в общагу, где ему сообщили, что его все ищут, в т.ч. милиция с собаками по поводу того, что Петров назвался им и с помощью коменды пролез к Маску в комнату, правда, с благой целью - куртку он там забыл. В общем, никаких проблем, только коменда, медленно идущая, мешающая мне наконец внести в комнату и поставить на пол икеевскую сумку с бочкой, которую я уже порядочно устал нести. Но это глупости, и глупости бабские, вернее, даже не бабские, а просто общечеловеческие, от которых нужно усиленно избавляться.
Мы покушали попкорн, посмотрели кучу очень старых видео [держу пари, ещё лет через 5-10 мы будем смотреть их и рыдать], потом немного посэйшэнили до поры, пока снизу не пришла "ебанутая соседка, девка Стаса". Так Маск сказал.
- Я сценарист и я работаю!
- Я оператор и мне ваще похуй.
Конечно, вторая фраза Маском была исполнена только после разговора с ней. Времени было половина 23, так что мы решили, что до 22 нам всё можно.
В без 10 23 мы с Наташей удалились из общаги, сели в метро и поехали на Киевскую. Там я передал её Васе Карпову и Пуфу. Стремление последнего встретится мне удивительно, потому что мы вообще с ним никогда не общались, вот, только в Москве случайно встретились и тогда началось. Ну, ничего, возможно, это пробуждается пребыванием далеко от всех, может, мне тоже захочется со временем общаться с 10ми и ниже, кто в Москве.
Мы поговорили немного, я встретил Серёгу, мы взяли пива с рыбой, посидели до 3х и разошлись.
Вообще, я этот пост устроил для того, чтобы включить в него 2 мысли, которые мне пришли на ум вчера.
Когда мы с Маском, Наташей и барабанной установкой между нами ехали в метро, я подумал над тем, что принято за красивую внешность говорить спасибо маме с папой. Ну, вот, родился человек красивым или особо умным или талантливым или всяким сразу, и благодарят родителей. А мне вот подумалось: за что? От них зависело, будет ли человек таким? Только что мне в голову пришла мысль, ну, вроде да, не курить, не пить, сделать все прививки, не болеть краснухой во втором триместре и так далее.
но если родители так хотели? "Спасибо, за то, что хотел, чтобы я родился здоровым"? Спасибо за желание, за планы, за проект, за что? Скользкий момент, наверняка, любой человек, любящий хоть немножко копнуть глубже меня одёрнет, но рядом нет никого, плюс для такого есть комменты.
Идём дальше. "Спасибо маме, что родила". Или, как ещё говорят, "подарила жизнь". Тут тоже интересно. Спасибо за что? За то, что собралась завести детей? За то, что мучилась при родах? А какой другой вариант? Не мучиться при родах? Т.е. не рожать? Хорошо, не хочешь рожать - не рожай. Тоже непонятно.
Единственное, что действительно достойно подобающей благодарности - воспитание. Вот это бесспорно. Совершенно. Вот тут люди крайне чётко проявляют себя как родители. И вот тут результаты действительно зависят от них. Вот тут их усилия действительно воплощаются в материи. Вот это действительно самое оно.
И ещё кратенько. Прежде чем вчера лечь спать, я подумал вот что: принято считать, что человек превосходит крыс. Ну, там, многих ещё других животных, но на глаза мне попались только они. Превосходит в чем? - я себя спросил только что. - В интеллектуальном развитии. Ок, подойдёт. Просто, как-то начала забываться эта конкретизация, возвращающая людей с далеких небес на землю. В общем. Человек превосходит крыс? Больше, могущественнее? Вот только они сами строят себе жилище. вот я вчера что изрёк.
А теперь мне пора разобраться немного с латынью.
Пока ремонт делал, много всяких разных мыслей в голову пришло, но успел записать только одну.
Захочешь объять необъятное - придётся очень постараться, потому что в случае провала оно не оценит даже самых титанических усилий.
Дело обстоит таким образом, что кроме этого сайта, у меня есть ещё локальный ресурс, содержащий полновесный дневник. Полностью его публиковать в вебе мне бы не позволил доступ к инету и эстетические соображения) Но всё же некоторые записи увидят свет. Вроде этой. Эта первая. А, да. Лексика и всё прочее сохранено, я ни для кого не делаю исключений. Шутка.
Только что Люба в снежинском чате (такая дыра, море слабоумных, недоразвитых "людей" в одном месте. Кунсткамера по-снежински) спорила с какой-то девкой о том, есть ли альтернатива или нет. Ну, я знаю, что на каждое действие есть противодействие, порой даже самое неявное, но оно есть. Так вот. А насчёт альтернативы я бы не был так уверен. Альтернатива - замена чему-нить. Исходя из моего мизерного опыта, альтернативу определённым вещам невозможно найти. Хотя пример этому я не могу привести. Ну, ладно, может альтернатива есть всему на свете. Не в этом суть. Я, кстати, даже спорить не буду. А вот Люба, короче, с этой девкой спорили, есть ли альтернатива или нет. В их понимании (в Любином меньше, она старается от этого избавиться, но это непрерывно преследует её). Но она неплохо справляется.) альтернатива - музыкальное направление. Когда я впервые услышал такую интерпретацию слова "альтернатива", я подумал: а альтернатива чему? Отсюда через некоторое время вышла теория о том, что музыка, называемая альтернативной, противопоставляется коммерческой. Ну, это сугубо моё такое деревянное (хуй знает сколько Н нужно в этом слове))) мнение, я не хочу никого переубеждать или что-то ещё, просто я так считаю. Хотите - переубедите меня, но наивесомейшими аргументами. Это как "съешь меня целиком, но вылижи тарелку"). И вот, собственно, иду с этим по жизни, и вообще, это меня мало занимает, потому что мне плевать на происхождение музыки и классификацию. Я её просто люблю как самого себя.
Всё это дерьмо началось с того, что Люба спросила меня аргумент в пользу того, что альтернативная музыка существует. Я удивился, потому что излагал ей уже свои мысли, она вроде даже согласилась, а тут такое дело. НУ, я написал, что мне пофиг, и что я считаю, что направления "альтернатива" не существует. Она ответила "вот именно". Тогда я спросил, спорят ли они там у себя по-джентельменски (Спор по-джентельменски - "спор ради истины". Различают три вида спора: "на войне как на войне" - любые аргументы пригодны, ни одна из сторон не слушает друг друга, спор ради спора; "хамский, базарный" - почти то же самое, в более грубой форме, тоже спор ради спора, не остаётся ничего, кроме обиды. Спор "по-джентельменски" - единственный вариант спора ради истины. Участников трое: два человека представляют различные мнения, один - судья, оценивающий весомость аргументов и следящий за соблюдением всех правил. Особенность спора в том, что оппоненты приводят аргументы в доказательство позиций друг друга, а не своих. В общем и целом всё так, хотя существует ещё масса особенностей.), и она ответила, что нет. Я спросил у неё логин и пароль и отправился лично пообщаться в том гадюшнике.
Не стану излагать всю беседу, это не имеет значения. Я охарактеризую противоположную сторону одной фразой: "Это всё бессмысленная болтовня, я всё равно считаю, что рок - разновидность альтернативы".
У меня было два выхода: как обычно и, следовательно, не как обычно. Как обычно - это написать "пиздец, ну ты и тупая. Иди нахуй.", не как обычно, соответственно, не писать этого. Я выбрал второй вариант. Среди прочих, я руководствовался тем мотивом, что аккаунт не мой, а в том чате нельзя материться даже в привате. Так что я просто написал, что эта девка твердолобая, и что раз она хотела узнать что-то о музыкальных направлениях, ей следовало бы хотя бы читать сообщения собеседника.
Вообще, это единичный частный случай. Однако он неплохо характеризует образованность некоторых отдельных представителей нашего (я имею в виду Россию) общества. Наряду с начисто духовнообделёнными асоциальными типами, существуют ещё псевдокультуроведы, от которых просто тошнит. Теперь я отчасти понимаю людей, которых действительно раздражает, когда другие путают, скажем, художника и музыканта. Разумеется, есть очень много людей, которые преобщены к культуре, разбираются в ней и понимают, грубо говоря, что к чему. Но вместе с тем продолжают существовать различные моральные уродства и увечья, вроде тех, с которым я сталкнулся сегодня, и с многочисленными формами которых каждый (кто осознаёт это) сталкивается ежедневно.
И последнее. Ну, чтобы уж ввернуть пару слов по теме). Мне плевать, какому стилю, направлению или исполнителю принадлежит музыка. Путаница с определением жанров и прочего меня не сильно занимает. Если мелодия мне по душе, я стану её слушать независимо ни от чего.
Вещи, вроде течения времени, замечаешь только после того, когда результат уже налицо. Сам процесс, даже если условия при его начале и конце полярны, протекает незаметно для того, кто в нём замешан. Или, например, как светает. Только было темно, как сквозь серость начинает пробиваться отчётливость форм предметов, цвета и прочее.
Точно так же трудно заметить, как какие-то перемены происходят и вокруг тебя. Конечно, в один прекрасный день ты посмотришь вокруг и скажешь себе: "А ведь всё меняется, чёрт возьми!"
Эта запись далеко не философского характера, как может показаться на первый взгляд. Чтобы не тонуть в многословии, перейду к сути. Кто шёл по улице в субботу ночью, тот знает, что такое эта, так называемая, "ночная жизнь". В фильмах за этим названием скрыта роскошь, романтика, что угодно, но только не ситуации вроде той, которая сложилась в России, может, не во всей, но в моём городе точно. Просто назову сухой, объективный факт: независимо от того, сколько тебе лет, как ты одет, как ведёшь себя и прочее, у тебя всегда есть шанс понести ущерб. Любой, материальный, моральный, какой угодно. Тебя побьют, отберут телефон, ты убежишь - все это ждёт тебя в большом парке развлечений, который называется ночной город.
Меня сегодня не избили, и я ни от кого не убегал. Да и мысли, которые я сейчас пытаюсь выразить, живут у меня в голове уже довольно давно. Просто я сейчас осознал, что происходит что-то совсем неладное. Улицы заполняют всё больше и больше асоциальных уродов, которые с большой охотой посягают на твоё всё, не только потому что ты им не нравишься, а потому, во-первых, что чаще всего все преимущества на их стороне, во-вторых, они просто хотят задеть тебя, как угодно, лишь бы только задеть. Словом, делом - не имеет значения. Причём, речь идёт не о подворотнях и прочих небезопасных местах, а обо всём городе. Они стоят на площади у своих машин, из которых орёт музыка, пьют пиво и кричат тебе в след. Они сидят на лавках в каждом дворе, на каждой остановке и торопливо кричат: "Эй, ну-ка, ну-ка, подойди сюда, блять", когда ты проходишь мимо. Они, шатаясь, идут тебе навстречу, и, даже если совсем не в силах ничего сделать, всё равно не упустят возможности сделать попытку поживиться тобой. И они везде. И они хотят части тебя. Они хотят твоего замешательства, страха, твои вещи, твою гордость и здоровье. А главное, их появляется всё больше. В пределах моего города это ужасно. Кто-то становится таким же, как и они, чтобы не нести потерь, а кто-то просто уезжает, освобождая место для новых их. А есть люди, которые продолжают страдать из-за них, и не только ночью, но всегда, потому что для многих из них переступление базисных моральных принципов, которые человек содержит в себе с рождения, не говоря уже о каких-то приобретённых нравственных идеалах и прочей "шелухе", как они говорят, перестало происходить - они просто постоянно находятся за ней.
Я тут в очередной раз ходил в гараж с дядей Маском, а так же с Захаром Веселовым и соседом сверху, Серёгой. Мы там выпили достаточное для моего свободного рассуждения количество пива, так что теперь я не могу не рассуждать. И это не пьяный бред.
Неординарные ситуации встречались мне задолго до того, как я имел возможность их все упомнить и записать, поэтому, чтобы быть точным я начну со свежего предания. За последний месяц я более чем достаточно раз попадал в неординарные ситуации. Причём, месяц сейчас уже июнь (я даже не заметил его наступления), а в виду я имею май. Так вот, началось всё с мелочей, 23 числа утром, когда я полупьяный приехал в город и уселся на школьном крыльце, попивая пивас. Затем, 23 отходной и 24, когда в автобусе пили все, включая Анну Владимировну и Сашиного отца, которому принадлежит "Одни мой друг... он жарил лук..." К чему я всё это? Люди всегда остаюся одними и теми же в общении, но в разной степени открываются.
А вообще, я всё это написал к тому, что мы втроём бухали у Маска в гараже и, когда проводив третьего, шли домой, увидели в моей родной гимназии свет во многих кабинетах. Я отправил СМС своей учительнице по русскому с текстом "Татьяна Юрьевна, а вы в школе?" Но, не получив ответ, я двинул далее и в химии увидел Томилина, лежащего на подоконнике. Я его окрикнул, выяснилось, что школу наполняют медалисты и пр., так что им не стоит мешать. На этом я и Серёга удалились.
(05,06,08) Мысль может показаться незаконченной, но на момент написания этого у меня просто не осталось сил довести всё до конца.
Подписаться на:
Сообщения (Atom)
Сообщения
